Баттер Me Up!*

1.

Я сижу в Берлине.
Пусть немного, но мне налили.
Свежий ветер дует.
Я смотрю лишь в дуло.

Я сижу в Берлине.
Здесь меня не встречали.
Зато с радостью провожают
Даже те, кто меня не знает.

Я сижу в Берлине.
Вокруг люди-мили.
Все спешат куда-то.
Я остаюсь. Моя станция  — «Плакать».

Я сижу в Берлине.
С любимой нас обсуждаем.
Я точно знаю, что мы живы,
Слышу — себя живьём отпеваем.

В предпоследний раз я вернула ключи в её почтовый ящик и спустя неделю отправила ей букет лилий.
— Спасибо. Очень красивые.
— О чём ты?
— Ах, да, и правда ни о чём.
— Самое главное — открытка. Там была открытка?

Мы, как всегда, жили с ней в разных странах.

В случайно выбранном онлайн-магазине на случайно выбранной не мной открытке чьей-то чужой рукой, на чужом для нас обеих языке, по моей просьбе было написано: «You’re all I want».

— Да. Была.

Её краткость оглушила меня, и я подумала, что, возможно, слова, написанные чужой рукой, теряют свой смысл.

Позже я подумала, что она наконец-то просто устала, устала плодить слова по ночам, чтобы по утрам выносить их в огромных мусорных пакетах на дороги всех её бесчисленных мегаполисов.

И только много позже я ссутулилась от истинной причины её краткого «Да. Была» в ответ на моё всеобъемлющее «All».

22.

Ты навсегда в моём сердце
Любимым мужем и ничьей невестой,
Божьей стужей и чёртовой песней,
Пресловутой неиспользованной фатой.

Без тебя я везде не на месте,
Скотчем заклеенное в окне отверстие,
В День рождения о войне прилетевшее известие,
Ложкой не к обеду поданной.

Спустя много лет наших по отдельности прожитых совместно жизней он впервые признался в своих чувствах.
— You are all I want! — сказал он на кухне за утренним совместным кофе.
Почему именно эти слова и почему сейчас? Я не понимала.
От тяжести одного слова длиною в три буквы, свалившегося на мою спину, я ссутулилась.

Я не хотела быть всем для кого-либо в этой жизни, даже для наших детей, даже для неё.
Я хотела быть лишь собой.

Я не знала, что ему ответить.
Кофе был допит. Все паузы были съедены.
— Спасибо. Приятно, — сказала я.
Я вспомнила её краткое «Да. Была» и с пониманием поцеловала её в его губы.

12.

До тебя — не жила.
После тебя — не жива.

Без тебя — голод.
В тебе — холод.

Земля — больше не шар.
Солнце — в небе пожар.

Дни стали мили.
Еда — из полыни.

Бог — снова не в моде.
Душа летит в шредер.

Войны вокруг, да свалки.
Кто нас сюда звал-то?

Хочется раскрошиться.
Сеять себя птицам.

Ноги воткнуть в небо.
Переродиться где-то.

Всё равно где,
Но там, где ты…

Эра, когда распинают не люди, а мысли.
Псевдосмыслы сталактитами над душою повисли.

Тут бы задуматься и страдать лишь о спасении,
Но я мешу в голове ногами любовное это варенье
И посвящаю тебе очередное стихотворение!

Это даже уже не порок, нет.
Это порог моего наваждения…

Потому помяни меня в День моего не-рождения
И погаси над собою зажжённый мной свет.

Уже вечером она попросила меня уехать, но, конечно же, не этими словами.
Мы любили курить на подоконнике её кухни, сидя напротив друг друга.
Тем поздним дождливым вечером она сидела напротив меня в чёрных солнцезащитных очках.
— Я хочу остаться с тобой друзьями, — сказала она, глядя мне в глаза, и выдула сигаретный дым мне в лицо.
Тень свисающего сверху плюща упала на её скулы, и те ссутулились.
Балансир, на котором мы с ней все эти годы катались вверх-вниз, впервые обрёл равновесие — моё лживое «никогда не позволю» уравнялось её лживым «останемся друзьями». Мы застыли в воздухе напротив друг друга, но в этот раз не на неуловимые доли прежних, бесконечно счастливых секунд, а на ночь длиною в год, без снов.
От огромных капель дождя на клумбе подрагивала последняя осенняя роза. Рядом стоял типичный мусорный бак. Я не видела её глаз за очками и клубами дыма, и я не знала, что ответить. Я просто прочла надпись на нём:
— Berlin recycling. Gebt alles.

В моей памяти она так и осталась сидеть на этом подоконнике — в чёрных очках, с сигаретой в руках, в обрамлении огромного белого окна, словно на фотографиях из старых семейных фотоальбомов.

В своей памяти я лежала «Дженгой» на дне того чёрного мусорного бака.

Ich habe alles gegeben.

Я ехала в душном плацкартном вагоне железнодорожного состава, давно подлежащего списанию. Неподалёку в стакане нервно постукивала ложка, стакан постукивал о подстаканник, а подстаканник постукивал о стол. Громче всех стучал поезд-невротик. Каждый в этом поезде ехал ровно с тем багажом, на который оказался способен — у кого-то всё поместилось в одну изящную сумку, большинству не хватило и трёх простыней, и они переставляли с места на место кишкообразные баулы, из которых вывалились вспоротые внутренности упакованных ими жизней, стремясь освободить проход тем, кто, к своему счастью или сожалению, покидал этот поезд навсегда. Все в этом поезде по-своему устали и все по-своему отдыхали. Каждый знал, где он сел, но никто не знал, когда и где ему вставать, пока на пыльном сером табло у никогда не закрывающейся плотно входной двери уставшими красными буквами не загорались очередные имена очередных уставших людей. Я не помню, как долго я ехала, и я не помню, чтобы когда-либо в этом поезде что-либо было по-другому.

Как и все вокруг, я настроила себя на долгий путь, и, как и все вокруг, ещё ни разу не распаковала свои сумки до дна.
Она давно сидела напротив, но мы всё ещё не были с ней знакомы. У неё с собой был «Freitag», у меня — «Bob Basset»^[1]. Я любила рассматривать её, она тоже любила рассматривать меня. Я строила многоэтажные догадки, кем она могла быть, где и с кем она могла выйти. Я никогда не знала, что строила она.
Нервное постукивание затихало. Поезд остановился на крошечной станции. За пыльным окном дышал солнцем залитый перрон с одной деревянной лавочкой на двоих. Ни одного человека, ни одного дома в округе — только лавандовые поля с коровами в пятнах цвета фуксии и виноградники на горизонте. И «Жёлтая стрела»^[2] может останавливаться в райских местах.
На запылённое табло неспешно вышли давно не ожидающие оваций престарелые красные буквы и водрузили свои тела в форме двух имён, одно из которых было моё. Столь странный и необъяснимый пункт моего назначения!

Я встала и взяла свой ни разу не распакованный до самого дна рюкзак. Она встала напротив и тоже взяла свой рюкзак — мы обе выходили здесь. Да, явно намного раньше, чем мы того ожидали, да, совсем не в той компании, как нам было завещано родителями, и даже совсем не в том месте, как мечталось в юности, но нам обеим именно здесь и именно сейчас, пусть и посредством этих уставших красных букв на табло кем-то, кого мы никогда не знали и не видели, было предначертано покинуть этот поезд навсегда. Нас ждал наш на двоих пункт назначения — от него нельзя было отказаться, как бы ни было страшно, его нельзя было проехать, как бы того ни хотелось.

Она всё ещё спала, а я уже давно нет. Я гладила её и без того гладкий и высокий, бетховенский лоб, перекладывала на подушке её чёрные волосы минута за минутой, волосинка за волосинкой, без устали и спешки, без страсти и желания, без цели и без времени — мне никуда уже не нужно было ехать и некуда было больше спешить. Я приехала!

Она открыла глаза.
— Привет, — сказала я ей в наше первое совместное утро. — Хватит спать! Мы обе приехали!

^[1]Два бренда сумок и рюкзаков. Первый — из Цюриха, символизирует утилитарность и урбанистичность. Второй — из Харькова, относится к разряду носибельных арт-объектов, не очень практичных, но привлекающих внимание.

^[2] «Жёлтая стрела» — аллегорическая повесть Пелевина. Действие происходит в поезде, идущем к разрушенному мосту, заключающем для персонажей весь мир.

*Двуязычная книга (на русском и немецком языках) Лилии Жерновой под названием «Баттер Me Up! \ Lull mich ein!» (перевод: Даниэль Хенселер) вышла в конце сентября 2026 года в издательстве Zeitkind.